Бог восседает на троне,
Смотрит смеясь на подмостки,
Звезды на пышном хитоне —
Позолоченные блестки.

Так хорошо и привольно
В ложе предвечного света.
Дева Мария довольна,
Смотрит, склоняясь, в либретто:

«Гамлет? Он должен быть бледным.
Каин? Он должен быть грубым...»
Зрители внемлют победным
Солнечным, ангельским трубам.

Бог, наклонясь, наблюдает,
К пьесе он полон участья.
Жаль, если Каин рыдает,
Гамлет изведает счастье!

Так не должно быть по плану!
Чтобы блюсти упущенья,
Боли, глухому титану,
Вверил он ход представленья.

Боль вознеслася горою,
Хитрой раскинулась сетью,
Всех, утомленных игрою,
Хлещет кровавою плетью.

Множатся пытки и казни...
И возрастает тревога:
Что, коль не кончится праздник
В театре Господа Бога?!

Николай Гумилев

В конце концов, давно пора
Мне отдохнуть хоть раз культурно:
А то ведь будет как вчера:
Опять мы посидели бурно,
Дрались, и плакали, и пели
И пили – ну, само собой,
А утром встали еле-еле
С больной опухшей головой…
И вот иду в театр я,
Идут сегодня “Три сестры”
Билет на самый первый ряд ,
Чтоб ничего не упустить.
Вот поднят занавес, уже
Начало… Эх, какая скука!
Ну что, скажите, за сюжет,
Где тут трагедия разлуки?
Где тут погони, перестрелки,
Где поцелуи? Ни хуя!
Сидят, все треплются без дела…
Посплю-ка лучше я пока…
Вот так сходила я в театр -
Пусть насладиться не смогла
Искусством сцены я прекрасным,
Зато отлично поспала!

Григорий Остер "Вредные советы"

И заплевав своим неверьем сцену
Под «ладушки» несбывшихся потуг,
Виним мы не себя, а Мельпомену
И иже с нею восьмерых подруг.

Антракта ждём, чтоб ублажать утробу,
Под сытость отдаляя рок кулис.
Впадая в безответный омут пробы:
Себя до визга мы зовём на бис.

Всё верно! Кто ещё нам всех дороже
В любой трагикомический сезон?!
В театре «Жизнь» - актёры мы. А в ложи
По контрамаркам входит лишь масон

Медведь достал два человеческих скелета,
Надел на лапы черепа, и говорил при этом:
- Петрович, правда что в этом лесу медведи есть?
- Какие, Федя, на хрен, могут быть медведи здесь?...

И полон зал, но все молчат как мыши,
А вдруг спектакль ещё не завершён?
А тень штаны снимает, тяжко дышит,
Объяв руками крупный свой «рожок»

На табурет в старинном канделябре
свечу втыкает. Зал как будто умер.
И начинает (Чацкий? Вертер? Швабрин?)
Ласкать свой блуд на замерший партер.

Минута, пять… прибор разбух, как овощ,
Как тот чудной индийский огурец.
А в зале шок! Сомлела дама, помощь…
Куда глядит всевышний, Бог-отец?!

И крик истошный разрывает темень:
Да что же это?! В бога душу мать?!
Рука дрожит и в зал стреляет семя,
Слетела пташка, аут. Не поймать!

А тот на сцене, - выжатая повесть,
Разинув рот, пытается понять.
И вопрошает робко: «Ой, пля, кто здесь?»
А из партера: «Все, - *бёна мать!»
-----------------------------------------------
Зал ждал концовки недобитой пьесы,
Сгорела фаза, ну а кто же знал?
А сторож гад - сработали рефлексы,
И так бывает. Здесь пи**ец! Финал!

ХУЛИГАН

Мамаша, успокойтесь, он не хулиган.
Он не пристанет к Вам на полустанке.
В войну (Малахов помните курган?)
С гранатами такие шли под танки.

Такие строили дороги и мосты,
Каналы рыли, шахты и траншеи.
Всегда в грязи, но души их чисты.
Навеки жилы напряглись на шее.

Что за манера - сразу за наган?!
Что за привычка - сразу на колени?!
Ушел из жизни Маяковский-хулиган,
Ушел из жизни хулиган Есенин.

Чтоб мы не унижались за гроши,
Чтоб мы не жили, мать, по-идиотски,
Ушел из жизни хулиган Шукшин,
Ушел из жизни хулиган Высоцкий.

Мы живы, а они ушли Туда,
Взяв на себя все боли наши, раны.
Горит на небе новая звезда -
Ее зажгли, конечно, хулиганы.

x x x

Пророков нет в отечестве моем,
А вот теперь ушла и совесть.
Он больше не споет нам ни о чем,
И можно жить, совсем не беспокоясь.

Лишь он умел сказать, и спеть умел,
Что наших душ в ответ дрожали струны.
Аккорд его срывался и звенел,
Чтоб нас заставить мучаться и думать.

Он не допел, не досказал всего,
Что было пульсом и в душе звучало,
И сердце разорвалось от того,
Что слишком долго отдыха не знало.

Он больше на эстраду не взойдет
Так просто, вместе с тем и так достойно.
Он умер! Да! И все же он поет,
И песни не дадут нам жить спокойно.

Голоса и молчание

Обложили его, обложили...
Не отдавайте гения, немочи!
Россия, растерзанная от подлости,
Знайте, кто он, и знайте, чей он.

Врубите Высоцкого! Врубите Высоцкого настоящего,
Где хрипы, и Родина, и горести,
Где восемнадцать лет нам товарищем
Был человек отчаянной совести.

Земля святая, его хранящая,
Запомнит эту любовь без измен.
Врубите Высоцкого настоящего!
Немногим дано подниматься с колен!

Велик не тот, бездарный, но со званьем,
Не тот, кто стал придворным подлецом...
Ты был народным окружен признаньем
За правду, что выплескивал в лицо.

Так пусть звучит не реквием, а скерцо:
Ты был один, кто так легко раним.
Осколки вдребезги взорвавшегося сердца
В своих сердцах навеки сохраним.

Ты жил, играл и пал с усмешкою,
Любовь российская и рана,
Ты в черной рамке не уместишься,
Тесны тебе людские рамки.

Не могу я понять доныне,
Что за странная нынче пора...
Почему о твоей кончине
Мы узнали "из--за бугра"?

Не Америка плачет -- Россия!
Русь рыдает об утрате своей.
В кровь изранены души босые
Самых лучших ее сыновей.

Не был ты любимым фортуной,
И болел тем, чем мы болели.
На гитаре твоей не струны --
Обнаженные нервы звенели.

Выходя на сцену вразвалицу,
Из себя не корча мессию,
Ты держал в своих чутких пальцах
Гриф гитары и пульс России.

И как Шлиман раскапывал Трою,
Взяв на веру слепого Гомера,
По стихам твоим внуки откроют
Наши муки и нашу веру.

x x x

Россия ахнула от боли, не Гамлета -- себя сыграл,
Когда почти по доброй воле, в зените славы умирал.
Россия, бедная Россия, каких сынов теряешь ты?!
Ушли от нас навек шальные Есенины и Шукшины.

Тебя, как древнего героя, держава на щите несла,
Теперь неважно, что порою несправедливою была.
Тебя ругали и любили, и сплетни лезли по земле,
Но записи твои звучали и в подворотне и в Кремле.

Ты сын России с колыбели, зажатый в рамки и тиски,
Но умер ты в своей постели от русской водки и тоски.
Пылали восковые свечи и пел торжественный хорал,
И очень чувственные речи герой труда провозглашал.

Ах, нам бы чуточку добрее, когда ты жил, мечтал, страдал,
Когда в Париж хотел быстрее -- в Читу иль Гомель попадал.
Теперь не надо унижений, ни виз, ни званий -- ничего!
Ты выше этих низвержений, как символ или божество.

Но привередливые кони тебя умчали на погост,
Была знакомая до боли дорога чистых горьких слез.
Иди, артист, судьба--шалунья теперь тебя благословит,
И сероглазая колдунья к тебе на "Боинге" летит.

Вся олимпийская столица склонилась скорбно пред тобой,
И белый гроб парит, как птица, над обескровленной толпой.
Но вот и все -- по божьей воле Орфей теперь спокойно спит,
И одинокая до боли гитара у двери стоит.

x x x

Как мало постоял он "на краю",
Как зыбко в этом тексте слово "мало".
Ему бы петь, хрипеть бы песнь свою
О том, что всем нам и ему мешало.

Как сжат, как горек, страшен некролог,
Как тесно в нем земле, боям, Шекспиру,
Бессмысленным словам: о, как я мог
Вонзить в наш быт разящую рапиру?

Куда ж, куда ж вы, кони, занесли?
Ведь только в песне вас кнутом стегали,
А вы по краешку по самому земли
Рванули, и его не удержали!

На струнах замерли бессмертные стихи,
Оделись в траур все деревья леса.
Он спит! И сны его легки,
Его баюкают Москва, Париж, Одесса.

О Володе Высоцком

Марине Владимировне Поляковой

О Володе Высоцком я песню придумать решил:
вот еще одному не вернуться домой из похода.
Говорят, что грешил, что не к сроку свечу затушил...
Как умел, так и жил, а безгрешных не знает природа.

Ненадолго разлука, всего лишь на миг, а потом
отправляться и нам по следам по его, по горячим.
Пусть кружит над Москвою охрипший его баритон,
ну а мы вместе с ним посмеемся и вместе поплачем.

О Володе Высоцком я песню придумать хотел,
но дрожала рука и мотив со стихом не сходился...
Белый аист московский на белое небо взлетел,
черный аист московский на черную землю спустился

agarkov@ALTAY.KEGOC.KZ

Памяти Высоцкого

Напиться бы до состоянья скотского,
Чтоб водка шла по горлу, как вода:
Владимира Семеныча Высоцкого
Не стало жарким летом навсегда.
Навсегда...

Не стало жарким летом
Российского поэта,
И не от пистолета,
От сердца умер он,
Но песни, что пропеты,
Звучат на пол-планеты,
Как памятник поэту
Как колокольный звон.

И не были красивыми стихи его,
Он не "тухманно" музыку писал,
И жизни он не радовался "хилево",
И не был магомаевским вокал.

Но там, где после строчки,
Другие ставят точки,
Он, не боясь заточки
Критических статей,
Писал, как будто сердцем,
И не жалел он перца
Для всяких иноверцев -
И никаких гвоздей!

Ему всегда, на все хватало времени:
Играть, писать, сниматься, петь для нас.
И сердце, постаревшее от бремени,
Стучало с перебоями не раз.

Пел нам поэт про пьяных,
Про разные изъяны,
И всякую заразу
Почтил вниманием.
Все думали: резонно!
Но множили кобзонов
Или лицензионных
"АББУ" и "Бони М".

Не выпущено сборника поэтова,
Пластинок очень мало - ну и пусть,
Ведь песни, на магнитофон напетые,
Наверно, каждый знает наизусть.

Поет в любой квартире:
В Москве и Армавире,
В Ростове, Могилеве и даже Воркуте,
В Тбилиси, Кисловодске,
Поет певец Высоцкий,
Творит поэт Высоцкий -
И никаких гвоздей!

Крушились олимпийские позиции,
И в дни рекордов, взлетов и побед
Навек простился с Малою Грузинскою
Певец, и композитор, и поэт.

Не стало жарким летом
Российского поэта,
И не от пистолета,
От сердца умер он,
Но песни, что пропеты,
Звучат на пол-планеты,
Как памятник поэту,
Как колокольный звон...

Господь внезапно отозвался -
Без роз, на маленькой квартире
Талант по-пушкински взорвался
Звездой в душенемотном мире.

В то время многие поэты
Боролись, и заметны были,
Но так безжалостно, как этот,
Своей душой не говорили:

Чтоб каждый понял всё и сразу,
Чтоб вздрогнул дъявол во-плоти
(Давясь от собственной заразы),
Так, чтобы – нет назад пути,

Так, чтобы – голову на плаху,
Чтоб кол осиновый вранью:
Он душу рвал, а не рубаху,
Отпор давая воронью.

Ему любая мера – мало:
Он всей стране, не «по рублю»,
Пел про любовь так, что стонала
Его душа: «Я не люблю…».

Нет, он не пьяным наркоманом
Ушёл от нас. Сгорев до дна,
Дал крик укора смертью – «Мало,
Когда душа горит одна».